ЗАПИСКИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ГИЕНЫ

трудно быть более голым, чем вскрытое тело. и жарить свои потроха во имя высокого смысла.

Previous Entry Share Next Entry
Галатея (или "скульптура")
lady_prozak
Вот эта Ночь, что так спокойно спит
Перед тобою, - Ангела созданье.
Она из камня, но в ней есть дыханье:
Лишь разбуди, - она заговорит.
Буонаррото

Мне тогда было, если не ошибаюсь, лет двадцать семь. Самая пора жениться. Я уже всерьез задумался о браке, да и матушка не давала мне забыть.

- Да, мама. У меня будет невеста. Я как раз собирался на днях просить ее руки.
Сомнений в согласии у меня не было: хорош собой, при больших деньгах, с детства влюбленный в самого себя и свое могущество перед миром.
Прежде чем мать в восторге зашуршала платьями и поделилась в сотый раз соображениями о свадьбе, я поправил правую сторону волос, чтобы челка ненавязчиво легла набок.
Тогда в моде была короткая стрижка под военный стиль и однополая любовь. Одной моде я не следовал, чтобы меня не приписывали другой.
- Ты скажешь матери, кто твоя будущая супруга? - задет уголок глаза, чтобы смахнуть слезу, но не повредить утренний макияж.
- Вы ее знаете , мама. Она мила, глупа, с приданым. Все, как вы любите, - я не разделил ее восторга, но был рад осчастливить ее.
- Неужели, милая Мария?! Я так и думала! Она станет идеальной супругой. 
- Я уже отправил письмо и даже получил ответ. Меня ждут на той неделе. Приглашение довольно чопорное, но ведь они еще не знают моих намерений. Я не давал им повода и даже намека. Пусть это будет приятный сюрприз.
- Но как же ты добился приглашения? Их дом не хуже нашего - невежливо с твоей стороны, - взгляд одновременно и укоризненный, и озабоченный. 
- Мама, не подумайте. Меня же воспитали вы. Мое письмо было совершенно ненавязчиво и не требовало приглашения. Я лишь написал господину Н. о  своем новом увлечении лошадьми, а он, мы оба знаем, обожает их разводить. Он будет счастлив передать свои знания более молодому поколению.

Слуга уже упаковал мои вещи и отправил вперед меня в поместье Н. Я же собирался в путь верхом. Утро моего отъезда было по-осеннему морозное. Я распрощался с мама, получил нежные напутствия и отправился в дорогу. 

День выдался удачным для маленького путешествия: солнце не светит так ярко, как летом, и не слепит глаза, а небо радует отсутствием каких-либо признаков дождя.

Путь верхом без кареты - в два раза быстрее, поэтому я тепло укутался в охотничьи меха и не стал брать с собой сопровождающего. 
Середина осени уже леденила дух, но это было по мне, это было для меня. Этакое присутствие чего-то настораживающего, будто предостережение повисло в воздухе, в паре, выдыхаемого изо рта. Будто затаилось нечто, что непременно заставит тебя хотеть жить, что взбудоражит и не позволит впасть в спячку перед зимой. 

Даже коню дышалось легко, и бег был свободным, быстрым. С такой погодой и жеребцом я прибуду к своей невесте быстрее, чем хотел, но это чувство, когда ветер холодит лицо и руку, и трудно вздохнуть, а в одеждах ты чувствуешь, как капли пота стекают по коже и впитываются в ткань, заставляла меня гнать поджимать коню бока. Это чувство вызывало во мне восторг, я чувствовал себя потрясающе.

Когда я разогнал коня до предела и наслаждался жизнью, он внезапно стал снижать скорость. Я с силой упирал его бока, но это уже не работало. Конь не просто снижал скорость, а намерено собирался остановиться без моего разрешения. Я в недоумении дергал за поводья, но конь все-таки остановился на протоптанной дроге, по обе стороны от дороги - деревья. Животное немного побродило вокруг себя, но подошло ближе к правой стороне и намертво остановилось возле одного из деревьев. Мне пришлось спешиться, чтобы проверить все ли в порядке с моим жеребцом. Он был сыт, напоен, не истощен. Если бы его мучили боли, то он бы сильно ржал и лягался, а он просто стоял и спокойно смотрел по сторонам. Как бы я не тянул его за поводья, он не хотел двигаться.  Совсем. Мне было странно видеть его в таком состоянии. Он никогда меня не подводил и брал даже самые высокие препятствия.

Мы ускакали уже довольно далеко, вокруг не было ни поместья, ни людей. И на дороге не видно было ни одного экипажа. Я оглядел местность еще раз, надеясь не увидеть дыма из-за деревьев или другие признаки разбойников. Я тяжело выдохнул, и собирался бросить своего жеребца и отправиться обратно пешком, рассчитывая встретить карету в любую сторону, как заметил что-то на противоположной стороне дороги. Листья с деревьев уже давно опали и ветки ничего не скрывали за своими терниями. Если бы это было движение, то я непременно достал оружие, но мое внимание привлекло нечто, что не вписывалось в общую картину, нечто отшлефованно-ненатурально белое. Снег еще не выпадал, да и не снег это был, только если он спрессовывается достаточно сильно, чтобы образовать вертикальную фигуру посреди осени.



***

Я нащупал за пазухой револьвер и перешел дорогу, чтобы ближе разглядеть очертания и понять, что же находиться за деревьями. Листья на земле давно размокли и издавали тихий приминаемый шорох. Я старался быть еще тише и переставлял ноги очень медленно. Чем ближе подходил, тем отчетливее вырисовывалась фигура. Конь и дорога остались  позади, и я вошел за черту, обозначенную деревьями. Чувства мои не изменились, я по-прежнему испытывал недоумение. Чуть глубже, среди голых стволов, овитая засохшими ветками, корнями и листьями стояла статуя из белого камня. Она стояла боком к дороге, и я видел ее лишь с одной стороны, подойдя к ней лицом, я удивился еще больше: статуя была старая, даже древняя, но лишь наполовину. Из камня было высечено два человека на постаменте. Сам постамент и человек (мужчина в просторном плаще) были потрескавшимися и тронутыми временем, а девушка в объятиях мужчины, будто недавно появившаяся, гладкая, словно мягкая, в длинном приталеном платье, с ужасом в глазах пытается вырваться из каменистых  объятий своей пары. Я осмотрелся. Вокруг нет никаких признаков здания, даже руин, никакой дорожки, ведущих к принадлежности этой скульптуры, словно бы лес появился позже нее. Я снял ладонь с револьвера и прошел вокруг статуи. Конь на той стороне дороги, беспокойно заржал, чем заставил меня дернуть рукой в сторону оружия. Я позволил себе выдохнуть и заметил, что изо рта не пошел пар, будто резко стало тепло. Я поднес ладонь к фигуре девушки, ее руки были обнажены, я почувствовал жар от ее высеченного тела. И прикоснулся к кажущемуся мягким рельефу ее камня. Я резко отдернул руку, потому что меня обожгло, как огнем. И в этот момент угол моего зрения стал перемещаться в ее сторону, я всем телом стал двигаться до тех пор, пока не оказался на ее месте и не мог шевельнуть даже веком. И увидел, как она стоит и смотрит на меня: вне камня у нее смуглая кожа и черные волосы. Она услышала шум со стороны дороги и отправилась туда, а я остался в объятиях ее пары в обличие белого камня с болью на лице из-за обожженной ладони.



***

Ожившая статуя услышала шорох лошади и ушла в сторону дороги, с грустью взглянув на юношу, попавшего в ловушку, в которую когда-то попалась сама. Было холодно в длинном белом платье, а босые ноги царапали ветки и подмерзшая земля. Она подошла к жеребцу, который безразлично смотрел на нее и приминал копытами влажные листья. Девушка погладила животное по гриве и обняла за сильную шею. Длинные волосы лезли на лицо из-за ветра. Она заправила пряди за уши и потерла ладонями плечи, посмотрела по сторонам. Взгляд избегал смотреть в сторону, откуда она пришла. Неуклюже схватившись за поводья, девушка на третий толчок забралась на коня. Холодная сталь стремя обжигала ступни. Она почти не чувствовала конечностей. Жеребец легкой поступью отправился в сторону поместья Н. Спустя короткое время, чувства понемногу стали покидать ее, руки едва держались за поводья, от холода клонило в сон. Когда она была на грани и не могла усидеть на седле, на дороге появилась карета, запряженная двумя лошадьми. Уставшая и замерзшая наездница повисла на животном, надеясь, что пассажиры приближающегося экипажа не дадут ей умереть. Глаза сомкнулись, дыхание замедлилось.

В следующие мгновения, как ей казалось, когда ее глаза приоткрывались, ее укутывали в нечто мягкое и пахшее животным мехом и кожей. В следующий момент, ее заставили открыть глаза, приподняв голову и влив в рот теплый травяной отвар, прежде чем она снова сомкнула веки, женский голос спросил ее имя, она ответила: «Анна».

Когда Анна согрелась, то отчетливо ощущала каждую кочку во время пути, отдающуюся в голове ударом. Она просыпалась, не открывала глаз, стонала от боли, и снова теряла сознание, когда дорога становилась ровнее. После ее стал мучить жар. В некоторые моменты ей становилось легче, когда прохладная нежная рука касалась лба и убирала с лица слипшиеся пряди.

Анна окончательно потеряла чувства, когда кучер, по приказу госпожи, гнал лошадей с максимальной скоростью и наехал на глубокую кочку – Анна упала на дно кареты и больше не издавала ни звука, кроме тяжелого дыхания. Ее мучил немой кошмар о тех годах, проведенных в камне, когда ты видишь все, но ничего не происходит, лишь солнце восходит у тебя на глазах и заходит за спиной.

Проснувшись, на мягкой постели, Анна подумала, что ослепла, потому что в комнате было темно, окна занавешены тяжелыми, темными портьерами, и не было ни одного источника света. Когда глаза привыкли к темноте, девушка попыталась потянуться за стаканом воды на тумбе у кровати, но едва ли смогла приподнять голову. Она посмотрела в потолок, с уголка правого глаза на белую подушку скатилась слеза облегчения. Живая. Воплоти.

***

Следующие пару дней прошли в бреду при страшном жаре. За Анной ухаживала пожилая женщина в простых серых одеждах. Она заставляла больную подниматься в постели, чтобы пить лекарство, прикладывала холодные компрессы и накидывала одеяла, когда девушка от жара с остервенением их скидывала. Иногда ее навещала женщина, голос, которой спросил в карете имя. Они обменивались короткими фразами. Женщину звали Натали, была она не старше своей заболевшей гостьи. Она редко навещала Анну, чтобы не тревожить ее покой и чаще всего задавала наводящие вопросы, из ответов на которые узнала, что на экипаж девушки напали разбойники, но ей удалось спастись. На вопрос Натали о том, как она оказалась в седле ее брата, Анна сказала, что юноша спас ее, но сам не выжил.

Анна не запомнила тогда печальное выражение лица Натали, которая прохладной рукой сжала ее жаркие пальцы.

С того момента прошло еще несколько дней и Анна шла на поправку. Она уже могла легко вставать с кровати, хотя ходила еще медленно. Впервые за много лет посмотревшись в зеркало, Анна себя не узнала. Она сильно исхудала, а смуглая кожа стала бледной, даже желтоватой, из-за болезни. Потрогав впалые щеки, она подумала, что рада ощущать свою кожу.

- Я принесла тебе поесть. Пора бы уже браться за что-то существенное, а не хлебать бульоны  - в спальню вошла Натали, опустила поднос у кровати и подошла к Анне, которая разглядывала себя в зеркале, обрамленного в раму резного дерева, - чтобы это исправить, - она указала пальцем выпирающие скулы, - я принесла жаркое из свинины.

Они обе сели на край кровати, Анна взяла тарелку и положила в рот маленький кусочек мяса, смакуя и медленно пережевывая. За все время, проведенное в камне, она не давала забыть себе вкусов, запахов и чувств, постоянно вспоминая и воспроизводя их, но ощущения в реальности были другими, будто в первый раз.

- Я бесконечно вам благодарна, Натали. И вашему брату, - Анна опустила взгляд на руки.

- Не вини себя. Феликс не смог бы поступить иначе, в этом весь он. Сорвиголова. – она нежно улыбнулась, давая понять, что гордится своим братом, но печалится о нем.

Совесть давила на Анну, но так должно было случиться. Когда-то так поступили и с ней самой. Вырвали из жизни, и она хочет жить хотя бы сейчас.

- Ты хотела бы написать своим близким, что с тобой все хорошо? – озабочено спросила Натали, спустя какое-то время, когда Анна уже доела обед.

- С вашего позволения, - Анна была уверена, что всех ее близких и родных уже давно нет в живых, но ей не хотелось вызывать подозрений.

- Тогда я прикажу подать тебе все необходимое, а после можешь принять ванну.

Прежде чем уйти, Натали положила свою холодную руку на руку Анны и еще раз попросила ни о чем не переживать.

Анна еще немного посидела на кровати, пока в дверь не вошла женщина, которая ухаживала за ней во время болезни, и молодая некрасивая пухлая служанка. Анна обменялась с ними приветствиями. Одна забрала поднос с посудой, а другая оставила на тяжелом столе из темного дерева все необходимое для письма и прошла в соседнюю комнату, чтобы подготовить ванну.

Чтобы хоть как-то сделать вид, что она действительно пишет, Анна записала на два листа стихотворения, одни из многих, которые она сама про себя рассказывала в течение многих лет, а на конверте написала адрес своего дома, которого возможно уже и нет вовсе.

Когда «письмо» было закончено, девушка зашла в ванную комнату. Служанка как раз заливала последний кувшин с горячей водой в небольшую белую ванну. Было блаженством снова ощущать воду, такую теплу, на своем теле.

Анна будто заново все познавала, но в тоже время все было таким знакомым, словно из другой жизни.

После ванны помогли ей надеть одного из тех немногих платьев из большого дубового шкафа слева от кровати.

Анна выглянула в окно: на небольшом расстоянии от дома, чуть дальше сада, простирался голый лес, а где-то в нем – Феликс. Она развернулась, прошла за служанкой и впервые за все время в этом доме вышла из спальни.

***

Обстановка в коридорах была простая, но все говорило о достатке и процветании семьи: на полу выложена плитка богатого коричневого цвета, стены выкрашены в бледный пепельно-розовый цвет, на которых висели искусно написанные маслом картины, обрамленные в скромные рамки. На самих картинах изображены совершенно разные темы и стили: на одних – портреты людей то в греческо-античном стиле, то в довольно достоверном классическом представлении, на других – пейзажи природы, летней и солнечной, зимней и пустынной, ночной и мрачной. Невозможно было сказать, какому человеку, или какому времени принадлежала та или иная картинна, но все это вызывало собой этакий разнобой чувств и эмоций. В коридорах было много окон, из-за чего в доме было довольно светло, и каждую картину можно было изучать, как отдельную книгу, но ее ждали в гостиной, куда  вела ее служанка.    

Помимо Натали в гостиной сидела еще одна женщина. Женщина такого типа, которых принято называть мадам. Несмотря на преклонный возраст в ней чувствовалось желание, как можно дольше оставаться молодой: по-девичьи поднятые седые волосы, а не затянутые в тугой узел, платье с довольно-таки откровенным вырезом, косметика, едва скрывающая морщины и резкий аромат духов, перекрывающий старческий запах. Но припухлые глаза и рассеянный взгляд, говорящие о долгом пролитии слез, трудно было скрыть пудрами.

Никто не стал приглашать Анну присесть, и девушка сама выбрала себе место рядом с Натали, которая сразу же начала с ней беседу, как только служанка покинула комнату.

- Ты выглядишь заметно лучше. Познакомься с моей мама, – Натали перевела взгляд на свою мать, - госпожа К.

Анна вежливо поздоровалась и представилась по имени и фамилии. Измученный, из-за потери сына, вид госпожи К. пресек желание девушки смотреть ей прямо в лицо, несмотря на то, что это было невежливо.

Натали болтала о погоде, литературе и опере, пытаясь вывести на разговор мать, но та отвечала однозначными «да» или «нет». Анна же, в свою очередь, вела беседу довольно расплывчато и неоднозначно, стараясь не выдать себя, что упустила все события за последние… сколько? Лет двести? Триста?

Провожая к вечеру Анну в спальню, Натали вела ее тем же коридором, путь им освещали зажженные свечи в настенных подсвечниках, которые бросали жуткие тени на разнообразие картин. Девушки шли не спеша, и сестра погибшего брата рассказывала о Феликсе. Многие из картин были написаны им, в основном портреты, пейзажи же принадлежали самой Натали.

- Мы любили экспериментировать с техникой, стилем, цветами и эпохой, - она остановилась у портрета своего брата во весь рост и обвела кончиками пальцев сильный, статный силуэт.

В темноте, при играющих тенях, Анне показалось, что Феликс смотрит на нее с картины с болью и страданием.

- Кто все эти люди? – спросила Анна, стараясь увести Натали от портрета брата.

- Все портреты Феликс писал со своих друзей, многие он воспроизводил по памяти. Большинство его товарищей уехало заграницу, и он хотел, чтобы они были рядом не только в переписке.

Той ночью Анна спала сладко. Ей было тепло и уютно, и в ближайшие дни она собиралась отправиться домой или туда, где хоть что-то от него осталось.

Утром девушка не стала ждать, пока придет служанка и, надев платье, вышла, чтобы прогуляться по дому, потому что на улице было слишком холодно, а необходимой одежды ей не предоставили. Она бродила по коридорам и осматривала портреты незнакомых людей. Завернув за угол, девушка наткнулась на чуть приоткрытую комнату. За дверью было видно кусочек стола и книжного шкафа. Это оказался кабинет. Анна вошла.

На столе лежала рассыпавшаяся гора писем, прочтенных и еще запечатанных. Все они предназначались Феликсу. Анна взяла одно из раскрытых и развернула письмо. Почерк был размашистым, но ясным, четким и твердым, не заботясь о каллиграфии, автор писал довольно красноречиво, но не уделял внимания деталям и не хламил мысль тяжелыми приемами. Письмо было сердечным и дружественным с описаниями любимых мест и интересных событий автора письма. С теплой подписью в уголке листа: «Надеюсь на скорую встречу. Твой вечный друг, Альфонсо Де Лега».

Анна просмотрела вскользь еще пару писем. Все они были написаны друзьями Феликса. Чьи-то истории были захватывающими и интересными, а чьи-то скучные и обыденные, ему писали все: мужчины, женщины, старики, современники, профессора, студенты, те, с кем он лично и давно знаком, и те, с кем он сдружился в переписке. И все они заканчивались одинаково: «Твой друг…»

Анна почувствовала резкий укол зависти. И одновременно вину, за то, что все эти люди не получат больше писем от близкого по духу товарища. Закрыв за собой дверь кабинета, Анна вернулась в свою спальню, чтобы дождаться служанку. 

Спустя пару дней в поместье пригласили гостей по случаю похорон. Мать Феликса бродила по дому, как отчаявшееся приведение, без кровинки на лице, и всем распоряжалась Натали. После возвращения группы, отправленной на поиски Феликса, стало известно, что не нашли не только  тела юноши, но и следов разбойников.

Анна намерено указала местом поиска - район, находившийся дальше постамента  на несколько километров. И так как группа сформировалась к тому моменту, когда погода значительно ухудшилась и выпал снег, девушка была спокойна за себя.

Но новость, что в лесу не было даже следов разбойников, вызывало у Натали подозрения, и она стала лишь внимательнее следить за Анной, не меняя своего отношения к гостье.

В пустой гроб знакомые, родные и близкие складывали вещи, которые были тесно связаны с воспоминаниями о Феликсе: его любимые ноты, старые стихотворения, ранние наброски, несколько безнадежно влюбленных девушек кинули  прядки своих белокурых волос.

Анне тяжело было видеть госпожу Н., смотрящую отстраненно в сторону леса. Девушка почувствовала дрожь в затылке и резко обернулась: Натали смотрела на нее краем глаза еще несколько секунд и, моргнув, отвела взгляд в сторону раскрытой могилы. В тот день холодное мимолетное чувство в глазах младшей хозяйки дома, не то подозрение, не то укор, заставило Анну быстрее искать пути отступления, но все связи и знакомые места, когда-то известные девушке из камня, давно исчезли из памяти настоящего.

Анна стояла перед зеркалом, когда вошла служанка и передала, что в гостиной ее хочет видеть госпожа Натали. Легкая паника схватила девушку за ступню, не давая двигаться с места. Натали никогда не посылала служанку – она всегда приходила сама, если нужно было поговорить.

- Передай, пожалуйста, что я спущусь с минуты на минуту, - сказала Анна, нервно улыбнувшись.

Когда служанка вышла, Анна защелкнула изящную задвижку и стала лихорадочно забрасывать одежду в чемодан, найденный в одной из гостевых спален. В данный момент она трудно соображала и лучший, и единственный вариант на данный момент – было бегство с кражей, он же был самым ненадежным. Анна сложила в карман пальто дорогие клипсы, которые ей одолжила Натали, ненавидя себя за чужую щедрость и собственное бедственное положение.

Девушка покинула спальню и, сдерживая тяжелое дыхание, быстро зашагала  по коридору в сторону лестницы для прислуги. Мысль в голове отчаянно билась о череп: «Боже, помоги».

Анна хотела жить. Всего лишь жить. Не она виновата в том, что когда-то попалась в ту же ловушку, что и Феликс, не она виновата, что Феликс ее коснулся, не ее вина, в том, что хочется жить.

Пролет лестницы. Никого.

Нет ее вины в том, что его семья так тепло к ней отнеслась. Анна заплакала, не сбавляя темпа, пелена мешала видеть лестницы. Споткнулась. Чемодан раскрылся, растеряв всю одежду. Анна не позволила себе терять время, шум мог кто-то слышать. Она смахнула слезы с покрасневших щек, шмыгнула носом и ускорила шаг, почти до бега.  То, что на пути ей никто не встретился, Анна приняла за божий промысел, значит, господь хочет дать ей шанс на жизнь.

Ей хотелось быть дома, со своей семьей, со своим любящим женихом. Быть дома сто семьдесят шесть лет назад. Но на почте ей вернули то письмо со стихами, сказав, что такого адреса не существует.   Дав понять, что возвращаться больше некуда.

Забрав с привязи кобылу с женским седлом, Анна думала, сколько можно жить на деньги, вырученные с клипс. Как можно жить на эти деньги в совершенно новой эпохе, под которую так трудно перекраиваться. Не достаточно просто сменить акцент, скопировать повадки, манеры и принять новые приличия, нужно заново узнать мир без надежды на будущее, которое и так живет без нее.

 Анна не разбирала дорогу из-за слез, кобыла знала куда скакать.  Снег из-под копыт попадал на влажное лицо – кожу покрыло хрупкой ледяной корочкой, лютый, морозный воздух обжигал горло, ресницы слиплись, а волосы спутались. Руки едва держали поводья, но Анна отчаянно поджимала кобыле бока, заставляя ее гнать во всю мощь.

Все та же мысль билась в ее голове: «Боже, помоги». Глаза щипало из-за ветра, бившего в лицо. Анна освободила одну руку и слегка надавила пальцам на веки. Сделав ошибку, она потеряла контроль над лошадью. На ухабе девушка упустила поводья из второй руки и выпала из седла.

Снег уже шел, когда она очнулась. Боль в голове и сломанном ребре не чувствовалась, потому что холод был сильнее. Сильно стиснув зубы, чтобы не вдыхать ртом морозный воздух, Анна поднялась, скинув с себя образовавшийся сугроб снега. Лошади нигде не было. Едва что-то различая, ожившая статуя пошла вперед неизвестно куда, передвигая ноги, не в силах согнуть их в коленах. Она шла очень долго и очень медленно, из-за снега было трудно видеть, из-за сугробов – идти, из-за страшного мороза – жить. Дойдя до постамента, где когда-то была изваяна ее фигура, Анна измученно улыбнулась судьбоносной иронии. Снег покрывал только одну часть скульптуры, потрескавшуюся статую мужчины, на юноше же снежинки превращали в воду.

- Ну что ты от меня хочешь? – закричала Анна, обращаясь к Феликсу, - я тоже хочу жить, почему мне нельзя? Почему?

Она отвернулась от юноши.

- Господи, - уже шепотом взмолилась девушка, выдыхая густые клубы пара, - я хочу жить.

Закрыв глаза, она на секунду задумалась о том, какая была бы жизнь: она вышла замуж за любимого человека, воспитала счастливых  детей, похоронила любящих родителей и умерла в  глубокой старости.  

Решительно распахнув веки, Анна запрокинула голову, взглянув на серое небо, с которого сыпался белый снег.

- Я хочу домой, - без звуков, лишь губами сказала девушка и, не обворачиваюсь, прикоснулась к горячей статуе Феликса.

***

Первое время я пытался двигаться, но камень не просто покрывал меня, я весь был из камня, будто лишь мозг оставался нетронутым, спрятанным под камнем. Даже ощущений не было, только  чувства, зрение и воспоминания. Я запоминал все. Каждый прошедший день, каждую сменившуюся ночь, каждого пробегающего мимо зверька. Пока не появилась девушка, которая должна быть на моем месте в объятиях мертвой статуи.

Вернувшись в плоть, я отстранился от постамента, опасаясь задеть девушку хотя бы одеждой, боялся даже дыхнуть на нее. Она печально глядела вверх. Я смотрел по сторонам, в поисках чего-то вроде… на глаза попался увесистый ребристый камень. Схватив его обеими руками, на выдохе я со всеми своими силами кинул булыжник в статую девушки. Хрупкая каменная шея не выдержала, и ее голова отлетела на землю. Спустя секунды, снег начал заметать скульптуру плотным слоем.

***

Мне тогда было, если не ошибаюсь, лет двадцать семь. И тогда я убил человека, молодую девушку, чтобы больше никто никогда не вставал на ее место.







Comments Disabled:

Comments have been disabled for this post.

?

Log in